Вернуться к началу раздела
Ю.Г. Алексеев
ЗА ОТЕЧЕСТВО СВОЕ СТОЯТЕЛЬ
Фроянов И.Я. Начала русской истории. Избранное. М., 2001. С. 5-18.

Игорь Фроянов — сын Отечества.
Ничто не поколебало его веры и верности. Ни арест отца, майора Красной Армии, участника Гражданской войны, ни горе и мытарства матери, ни полное лишений и унижений бесприютное детство.
Пройдя военную службу в рядах Советской Армии, он начал свое восхождение. Путь историка — вот стезя его служения России, вот его место в строю. Он — солдат по происхождению, по биографии, по темпераменту, по глубокому внутреннему чувству долга. Нет чести выше, чем быть солдатом России. И это звание он заслужил.
* * *
60-е годы XX в. обозначили важный рубеж в развитии советской исторической науки о русском средневековье. Концепция русского феодализма, созданная главным образом трудами Б.Д. Грекова в 30^0-х годах, стала колебаться: в материалах X-XI вв. не удавалось обнаружить основной компонент феодального строя — крупную вотчину, обрабатываемую трудами зависимых людей. Не помогали ни натяжки, ни софизмы. В конце 50-х годах появилась альтернативная концепция Л.В. Черепнина, согласно которой верховным собственником всей земли является княжеская власть, выступающая как олицетворение класса феодалов.
Как видим, между концепциями Б.Д. Грекова и Л.В. Черепнина есть принципиальная разница. Если для Грекова феодальное государство является результатом развития феодальных отношений, проявляющихся прежде всего в формировании крупного вотчинного землевладения с его атрибутами, то для Черепнина княжеская власть сама по себе непосредственно выражает феодальные отношения — появление княжеской власти равнозначно появлению этих отношений. Общим в обеих концепциях было твердое убеждение в наличии в Киевской Руси именно феодального строя — Киевская Русь мыслилась не иначе, как феодальное государство. В основе этого /С.5/ убеждения лежал непоколебимый постулат о государстве как атрибуте классового общества — орудии угнетения трудящихся масс господствующим классом. С теми или иными смягчающими оговорками этот постулат безоговорочно принимался всей советской исторической наукой и, в сущности, содержал готовый ответ на вопрос о социальной природе Киевской Руси — это классовое общество, оформленное в виде классового государства.
Тщетно пытаясь найти феодальную вотчину, Б.Д. Греков признавал, что предшественницей этой вотчины была свободная община и что земледельческое население (по его терминологии — «смерды») включало как зависимых крестьян (в вотчине), так и свободных. В этих условиях история складывания феодального строя есть история перехода общинных земель и их населения в составе феодальных вотчин, т.е. процесс постепенного вытеснения феодальной вотчиной свободной общины, сопровождающийся превращением свободных «смердов» в «смердов» зависимых. Б.Д. Греков в принципе не отрицал такой ход развития феодальных отношений, однако главное внимание уделял изучению именно феодальной вотчины, которая заняла центральное место в его основной монографии о русском крестьянстве.
Концепция постепенного развития феодальных отношений, логически вытекающая из схемы Грекова, с необходимостью подводит к вопросу о природе социально-политических отношений в тот период, когда феодальная вотчина еще не поглотила «критической массы» свободных общин, Можно a priori сказать, что в условиях огромной страны с редким населением, слабым развитием коммуникаций, с невысокой производительностью труда вследствие суровых природных условий процесс развития новых феодальных отношений, т.е. процесс вытеснения вотчиной общины, будет занимать достаточно длительное время. Можно ли называть феодальным государство, основная масса населения которого состоит из свободных общинников, и феодальная вотчина только-только начинает появляться? В чьих руках будет политическая власть в таком государстве? Этого вопроса Б. Д. Греков не ставил и ответа на него не искал. Думается, что в рамках общепринятого в то время представления о государстве как орудии классового насилия этот вопрос и не мог бы найти ответа.
Такой вопрос не возникал в рамках концепции Л.В. Черепнина, — государство принималось как данность, и именно государство феодальное. Вся земля, по его определению, была феодальной собственностью, а все крестьянство (т.е. все не феодалы) — феодально-зависимым. Такая простота и легкость объяснения генезиса русского феодализма сделали концепцию Л.В. Черепнина весьма популярной. В 60-70-х годах она явно преобладала в среде специалистов по Киевской и даже Московской Руси. Только И.И. Смирнов и его ученики, а также (отчасти) А.Л. Шапиро не разделяли эту концепцию и вели в печати и на аграрных симпозиумах яростные споры с ее сторонниками. /С.6/
Однако, несмотря на свою внешнюю простоту, концепция «государственного феодализма» была достаточно уязвима. Самой главной ее слабостью было отсутствие объяснения, каким образом все население огромной страны стало вдруг феодально-зависимым и все общины потеряли свои земли. Попытка рассматривать дани и другие платежи князю в качестве феодальной ренты, т.е. признака феодальной зависимости, были явно неубедительны.
Неясен был вопрос и о дальнейшей эволюции внезапно установившихся феодальных отношений. Из схемы Л.В. Черепнина логически получалось, что все развитие аграрных отношений, начиная с X в., означало только перераспределение земли и крестьян в руках феодалов и уточнение (конечно, в сторону усиления) форм феодальной эксплуатации. Борьба черных крестьян за землю, хорошо известная по актовому материалу, являлась, таким образом, следствием непонимания черными крестьянами того фундаментального факта их бытия, что все они — и их земли — не что иное, как собственность феодалов в лице государства, и что отстаивая землю своих общин они главным образом демонстрируют свою глупость (деликатно называемую «наивностью»). Феодальное государство выступало как жестокий эксплуататор, направляющий свои силы на дальнейшее угнетение и беспощадное подавление народных масс. Классовая борьба этих масс являлась главной движущей силой истории, а в условиях жестокой эксплуатации со стороны государства, олицетворявшего волю господствующего класса, эта борьба должна была быть направлена против государства — в данном случае князя и его аппарата управления (эксплуатации). Эти выводы логически вытекали из всей концепции «государственного феодализма», хотя и не всегда акцентировались ее сторонниками.
Необходимо подчеркнуть, что и Б.Д. Греков и Л.В. Черепнин, и созданные ими научные школы достигли больших успехов в конкретном изучении реальных фактов русской истории. Концепции классового государства и связанные с ней идеи вытекали не из непосредственных наблюдений над историческими источниками, т.е. не из самой исторической действительности как таковой, а диктовались идеологическими установками формально и упрощенно понимаемого марксизма-ленинизма. В указанное время эти идеологические установки не только были обязательными, но и в значительной мере искренне разделялись большинством из нас.
Однако реальное развитие исторической науки все в большей степени вступало в противоречие с идеологическим догматизмом. Все чаще проявлялось стремление преодолеть догматизм, опираясь на творческие потенции диалектико-исторического метода и прежде всего — на реальное изучение реальной исторической действительности.
Ученик Б.Д. Грекова И.И. Смирнов, разделяя основные положения своего учителя, в отличие от него, пошел по пути изучения самого процесса /С.7/ перехода свободных крестьян в зависимое состояние. Он исходил из тезиса о достаточно длительном периоде существования свободной общины и наблюдал признаки ее и в XIV-XV вв. в Средней (т.е. Северо-Восточной) Руси. Ученики И.И. Смирнова А.И. Копанев и Н.Е. Носов изучали свободную общину XVI-XVII вв. на севере Руси и приходили к выводам о существенно важном значении ее в социально-экономическом и политическом развитии России. Автор этих строк пришел к аналогичным выводам на основе материалов Псковской Судной Грамоты и актов Средней Руси XV-XVI вв.
Все эти наблюдения колебали догматическую схему о безусловном господстве феодальных отношений, начиная с X-XI вв., на базисном, социально-экономическом уровне. Наличие огромных массивов черных волостей и свободного крестьянства в XIV-XV вв. ставило под серьезное сомнение само существование феодального строя в Древней Руси. Представление о феодальном строе в Киевской Руси настолько усложнялось, расширялось и, в сущности, обесцвечивалось, что этот строй терял свою специфику, свои наиболее характерные черты. Потребность принципиально нового подхода становилась все более настоятельной. Задача пересмотра прежних догматических положений делалась все более актуальной. Требовалось, выражаясь словами А.Е. Преснякова, «восстановить права источника и факта», отказаться от заранее заданных выводов и посмотреть на историческую действительность не через какие-либо очки. На рубеже 60-70-х годов эту задачу и поставил перед собой Игорь Яковлевич Фроянов.
Решение своей задачи И.Я. Фроянов начал с изучения социально-экономических отношений Киевской Руси. Этому посвящена первая его монография. Коренным вопросом для советского историка-марксиста являлся вопрос о формации, к которой относилось общество Киевской Руси, или, другими словами, о наличии (или отсутствии) и степени развития классовых, а именно феодальных отношений. «Мы остаемся в ряду тех историков, которые считали, что генезис феодализма — проблема, непосредственным образом связанная с возникновением и ростом крупного землевладения, покоящегося на частном праве»[1]. Отсюда вытекало, что уровень феодализации напрямую определяется степенью развития феодальной вотчины в ее точном, классическом смысле.
К каким же результатам привели поиски крупной вотчины? «Факты, относящиеся к истории крупного землевладения и хозяйства Х-ХИ вв., свидетельствуют о незначительном уровне развития этого сектора экономики». Но «установить наличие ... крупного землевладения еще не значит /С.8/ определить его социальную сущность»[2]. Вотчину можно назвать феодальной только тогда, когда основную рабочую силу в ней составляют зависимые крестьяне, а не наемные работники, как при капитализме, и не рабы, как в античной латифундии.
Изучение зависимого населения в Древней Руси показывает, что древнерусская вотчина первоначально имела рабовладельческий характер. Только с середины XI в. «феодальные элементы... постепенно проникают в вотчину», которая «превращается в сложный социальный организм... Но все же рабов и полусвободных в ней было больше, чем феодально-зависимых»[3]. Эти наблюдения дали автору право «решительно подчеркнуть, что древнерусские вотчины на протяжении XI-XII вв. выглядели подобно островкам, затерянным в море свободного крестьянского землевладения и хозяйства, господствовавшего в экономике Киевской Руси»[4]. «В основе социально-экономической жизни древнерусского общества лежала не частная земельная собственность, а землевладение свободных крестьян-общинников»[5].
Эти выводы носили фундаментальный характер. Концепция феодализма в Киевской Руси получила удар, от которого нельзя было оправиться. Как можно было назвать феодальным общество, социально-экономическую основу которого составляло свободное крестьянское землевладение? Сомнения, возникавшие в рамках концепции Б.Д. Грекова, превратились в уверенность — от тезиса о феодализме в Кивской Руси приходилось отказываться, и это было крупнейшим шагом в русской науке о русском Средневековье со времен Павлова-Сильванского. Не феодальная вотчина, а свободная крестьянская община становилась основной ячейкой, несущей конструкцией древнерусского общества.
Но сказав «А», нужно сказать и «Б». Отказ от тезиса о феодальном строе в Кивской Руси с необходимостью вел к новому осмыслению проблемы древнерусской государственности. Изучение базисных социально-экономических явлений должно было быть продолжено исследованием социально-политической структуры Руси Х-ХII вв. Этому посвящена вторая вышедшая в свет монография И.Я. Фроянова.
Крупнейшие сдвиги в общественном строе восточных славян — переход от племенной организации к территориальной (X — начало XI в.) — привели к складыванию «”городских (городовых) волостей”, составленных из главного города с пригородами и сельских округ»[6]. Эти городские волости /С.9/ и являлись первыми формами государственности Древней Руси: «Они представляли собой союз общин во главе с торгово-ремесленной общиной главного города. Перед нами, следовательно, государство, воздвигнутое на общинной основе»[7].
Итак, перед нами государство доклассовое, не связанное с «классовой борьбой» и «угнетением народных масс». В рамках нашей советской историографии, насквозь пропитанной духом классовой борьбы и вытекающих из нее последствий, это утверждение (1980 г.) носило, не побоюсь сказать, революционный характер. Несмотря на то, что автор тезиса ссылается на своих предшественников, подобная формулировка принадлежит именно ему, и именно она определила новый этап в изучении не только древнерусского государства, но и государства вообще.
«В социально-политической жизни Киевской Руси народ играл весьма активную роль. В отношениях древнерусских князей с народными массами (“людьми”) мы не находим ничего похожего на абсолютное господство, с одной стороны, и полное подчинение — с другой. “Люди” — довольно самостоятельная политическая сила, способная заставить князей и знать считаться с собой»[8]. Фактически это означает, что «люди», т.е. свободные общинники, принимают участие в политической жизни, т.е. в управлении государством. Орган этого управления вече. «Вече — это народное собрание, являющееся составной частью социально-политического механизма древнерусского общества»[9].
Корни веча как института восходят к глубокой древности, уходят в недра первичной формации. Но вече, как и другие исторические явления, не неподвижно во времени и пространстве. «С переменами... в социальной структуре... менялось и учреждение: племенное вече эпохи первобытного строя отличалось от волостного веча второй половины XI-XII вв.»[10].
Известное нам по источникам XI-XII вв. вече — достаточно сложный организм: непременными участниками вечевых собраний «были высшие лица: князья, церковные иерархи, бояре, богатые купцы. Нередко они руководили вечевыми собраниями. Но руководить и господствовать — вовсе не одно и то же»[11]. «Древнерусская знать не обладала средствами для подчинения веча». Вече «встречалось во всех землях волостях», оно и было «верховным органом власти городов-государств»[12], т.е. тех политических единиц, из которых состояла Древняя Русь после перехода от племенного к территориально-общинному строю. /С.10/
Вече и до Фроянова привлекало большое внимание историков всех направлений. Но Фроянову первому удалось четко показать три основные черты вечевой организации: во-первых, ее генетическую связь с архаическими племенными собраниями, во-вторых, гетерогенный, а следовательно, и всеобщий характер веча, в котором участвовали все полноправные люди — от князя до рядового общинника, в-третьих, всеобщее распространение вечевых собраний как верховного органа власти древнерусского общества.
Народный (т.е. демократический в точном и истинном смысле слова) характер вечевых собраний, решающая роль свободных общинников на этих собраниях определялись реальным местом свободного общинника в социальной структуре Киевской Руси. «Народные ополчения являлись становым хребтом военной организации», а «вооруженный общинник — плохой объект для эксплуатации»[13].
Таковы основные выводы из изучения социально-экономических и социально-политических отношений в Киевской Руси. «Ясно одно: прежние однозначные характеристики общества Киевской Руси отошли безвозвратно в прошлое»[14]. И данная И.Я. Фрояновым характеристика строя Киевской Руси как строя общинного, а не феодального, тоже далеко не однозначна. И сама древнерусская община, и государственность, основанная на этой общине, рассматриваются не в статике, а в динамике. Исследователь стремится увидеть не набор фотографий, а движущуюся киноленту. Явления развиваются, взаимодействуют, переливаются одно в другое, появляются новые явления, имеющие свою специфику и также переживающие процесс развития. «Классовое общество в домонгольской Руси еще не сложилось, хотя процесс классообразования обозначился вполне»[15]. Но это означает, что общинный строй Киевской Руси есть не некая неподвижная самодовлеющая сущность, а нить, несущая в себе постепенно прорастающие зерна нового общественного строя. Общинный строй — закономерный исходный этап процесса развития Русской земли, ее социально-экономических и политических отношений. Этот диалектический подход к рассматриваемым явлениям — одна из самых сильных сторон в научном творчестве Фроянова.
При всем внимании, которое он уделяет социально-экономическим отношениям— первичному слою всякого общества, наибольший интерес И.Я. Фроянова вызывают вопросы надстроечного характера — прежде всего проблема русской государственности. Этот интерес проходит лейтмотивом через все его творчество. И надо признать, что именно разработка проблемы /С.11/ государственности в наибольшей степени раскрывает суть научного творчества Фроянова и определяет его место в исторической науке.
«Древнерусское государство сложилось в условиях доклассовых общественных связей»[16]. Этот тезис, вытекающий из исследования социально-экономических и социально-политических отношений Киевской Руси, является, на мой взгляд, наиболее важным, несмотря на дальнейшую смягчающую формулировку автора («стало инструментом классового господства… когда Русь из общинной превратилась в феодальную»). Из этого тезиса, в частности, вытекает, что государство как таковое вовсе не является с необходимостью орудием классового господства, хотя может нести и эти функции. Но поскольку эти функции не обязательно присутствуют, постольку они вторичны и не определяют сущность государства как категории. Именно такое — с необходимостью вытекающее из анализа древнерусской государственности — понимание государства является наиболее перспективным при изучении более поздних этапов развития Русского государства.
С новых позиций Фроянов подходит, в частности, и к вопросу о княжеской власти в вечевом Новгороде. До событий 1136-1137 гг. князь «противостоял республиканским органам лишь в той мере, в какой сохранял зависимость от Киева, и настолько, насколько являлся ставленником киевского князя»[17]. После 1136-1137 гг. «положение княжеской власти в Новгороде упрочилось, а роль князя возросла». Этим завершается «в основных чертах более чем вечевой становление Новгородской республики». Князь выступает не как чужеродная, враждебная вечу (т.е. городской общине) сила, а как составной элемент этой «республики». Наблюдениями над новгородскими материалами подтверждается тезис о симбиозе княжеской и вечевой власти, о княжеско-вечевом или княжеско-общинном характере государства в городовых волостях Древней Руси. Аналогичные явления исследователь отмечает и в Киеве, анализируя известия о событиях 1068 г.: «местная городская община сравнительно быстро превращается в доминанту политического бытия, а вече — в верховный орган власти, подчинивший себе в конечном счете княжескую власть». Значение веча как органа власти подчеркивается киевскими событиями 1146-1147 гг. «Глас народный на вече звучал мощно и властно, вынуждая нередко к уступкам князей и прочих именитых “мужей”»[18]. Таким образом, конкретные наблюдения не только иллюстрируют характеристику политического строя городов-государств, но и показывают важность и многообразие политических отношений в городе-государстве. При всем этом многообразии, однако, сохраняется основная линия — отсутствие коренных, классовых противоречий между княжеской /С.12/ властью и вечем. Строго говоря, города-государства не были ни республиками, ни монархиями в точном значении этих терминов, принятых в позднейшей историко-юридической науке. Политическая власть Древней Руси содержала два основных обязательных компонента, и в этом было своеобразие древнерусской государственности. Именно такой вывод вытекает из наблюдений И.Я. Фроянова.
Если эти наблюдения связаны, в сущности, с многоплановым анализом общественного строя Киевской Руси на его социально-экономическом и политическом уровнях, то наблюдения над более поздними стадиями русской государственности представляют самостоятельные сюжеты, при разработке которых опыт изучения Древней Руси послужил для автора своего рода трамплином.
Наибольшее ее значение имеет, с моей точки зрения, очерк «О возникновении монархии в России». Именно здесь И.Я. Фроянов впервые четко сформулировал свое видение русской государственности. «На протяжении многих столетий Россия держалась на трех фундаментальных основах... общине, или мире, самодержавии, или монархии, и православии, или восточной редакции христианства»[19].
По наблюдению И.Я. Фроянова, монархия как таковая, т.е. не обремененная и не перемешанная с вечевыми институтами, возникает в княжение Дмитрия Донского. Внешним проявлением этого было упразднение института тысяцких — вечевого органа, и сосредоточение всей власти в Москве в руках князя. Будучи первоначально «в немалой мере повязана высшим московским боярством, она к исходу XV в. ... усвоила самодержавный характер, с присущей ему всей полнотой политической власти в стране»[20]. Княжеско-общинная государственность сменилась государственностью монархической. «В условиях конца XV — начала XVI вв. такая власть могла быть только деспотической»[21], — пишет И.Я. Фроянов, и тут же делает весьма важное примечание: «Под деспотической властью мы понимаем неограниченную власть монарха»[22]. Эта оговорка необходима — в литературе термину «деспотизм» приписывается в основном отрицательное значение, чаще всего — самодурство, беззаконие, жестокость и т.п. В такой интерпретации деспотизм — не форма правления, а манера поведения данного носителя верховной власти[23]. Примечание И.Я. Фроянова ставит все на свои /С.13/ места. «На рубеже XV-XVI столетий титулы “самодержец” и “царь” обозначали монарха, как самостоятельно державшего Русскую землю, так и владевшего ею единолично, имеющего в руках всю полноту государственной власти»[24]. «В этом качестве, хотя и в различных вариациях (деспотически грубых и цивилизованно просвещенных) самодержавная монархия фактически продержалась до Февральской революции...»[25] Таким образом, деспотизм — только одно из возможных (и нежелательных) проявлений монархической (самодержавной) власти.
Прямым продолжением очерка о возникновении монархии является очерк «О возникновении русского абсолютизма»[26]. Значительное место в нем занимают вопросы терминологии. По мнению исследователя, «нет достаточно веских оснований противопоставлять самодержавие абсолютизму, а последний — деспотизму, они совпадают в самом существенном, характеризуя власть монарха в качестве неограниченной». Некоторые отличия между ними — «различия фасадов, а не сооружений, оттенки количества, а не качества»[27]. Такое определение не представляется бесспорным, но в сущности, является компетенцией автора очерка — главное, чтобы он свою терминологию последовательно выдерживал, а он это делает.
Более существенен вопрос о сословном представительстве. Этот вопрос И.Я. Фроянов трактует однозначно: «Специфические особенности Земских соборов и местных сословно-представительных учреждений в России свидетельствуют о неправомерности суждений насчет русской сословно-представительной монархии. Точнее было бы назвать Россию той поры неограниченной монархией с сословно-представительными учреждениями»[28]. С этим мнением можно согласиться. Суть в том, что сословия в России имели другую природу, другое происхождение и играли другую роль, чем в Западной Европе. Модель сословно-представительной монархии, выработанная на западноевропейском материале, для русской действительности не подходит (хотя и имеет некоторое сходство в деталях). Прав был В.О. Ключевский, которого цитирует автор очерка: «Народное представительство возникло у нас не для ограничения власти, а чтобы найти и укрепить власть»[29]. Земский собор не конкурент и контрагент государя, а орудие его и помощник. В этом— одна из принципиально важных характерных черт русской государственности: «Русская самодержавная монархия была /С.14/ самодержавной в полном смысле слова. Она не ассоциировала себя с «правовым государством, а непосредственно отождествляла интересы государства с интересами государя, единство и неразложимость личности государя и его государства» в полном соответствии с нравственным законом православия. «Договорная» монархия для русского человека такой же нонсенс, как семья, основанная на «договоре» между отцом и его детьми.
Из этой нерасторжимости вытекает патернализм — одна из характернейших черт русской государственности. Это забота не столько об «общем благе», сколько — теоретически — о благе каждого: каждый может обращаться к государю, минуя закон, минуя все инстанции. И может иметь надежду, что будет услышан и защищен. Такое отношение, конечно, не вытекает из писаного закона, и в сущности, противоречит ему. Закон — условен, власть государя — над законом, не укладывается в рамки закона и потому безусловна. Государь облечен властью необъятной.
Но можно ли назвать эту власть «деспотичной» в общеупотребительном значении этого слова? «Люби правду и милость и суд праведен» — поучал своего наследника основатель Российского самодержавного государства. Государь не подчиняется законам человеческим, но он должен быть (не может не быть) справедлив и милостлив. Он не должен (не может!) преступать высшего, надчеловеческого закона— Закона Божьего, воплощенного в православии, вся власть его основана на Законе. Именно так мыслит свое государство и своего государя православный русский человек.
Один из наиболее удачных очерков посвящен Ивану III. В его правление «завершается формирование монархии в России... в отличие от князя Дмитрия [Донского], стесненного удельной системой и повязанного еще московским боярством, самодержец Иван приобретает всю полноту власти»[30]. Ивана III «можно рассматривать как государственного деятеля, запрограммировавшего политическое развитие России на многие столетия»[31]. Первый государь всея Руси «понимал огромную важность идущих из старины традиций общинного самоуправления, и потому закон детально содействовал укреплению земских начал общественной жизни»[32].
«Из глубины веков Иван III подает нам пример гибкого взаимодействия централизованной... власти и местного самоуправления. Собранная государем сильная центральная власть, опирающаяся на самодеятельные местные союзы, составляет своеобразие русской истории. Ослабление того или другого всегда было чревато неустройством и потрясениями...»
Увидев в Иване III «выдающегося созидателя и устроителя России, разрешившего насущные проблемы, вставшие перед страной, и давшего /С.15/ ход ее дальнейшему развитию»[33], И.Я. Фроянов отдал справедливую дань памяти одного из величайших деятелей нашей истории. Но еще важнее, что он сумел в этом очерке впервые определить одну из основных особенностей российской государственности, сочетание сильной центральной власти и местного самоуправления. Именно это сочетание только и может обеспечить жизнеспособность огромной многоэтничной страны. Земско-самодержавный строй, сложившийся при Иване III, — вот что пришло на смену ушедшему в прошлое княжеско-вечевому строю.
Итоги наблюдений И. Я. Фроянова над российской государственностью до революции 1917 г. подведены в очерке «Романовы и традиционные основы русской государственности» (доклад на конференции 1995 г. «Дом Романовых в истории России»).
Трагедия, постигшая нашу страну в ушедшем теперь веке, имеет корни в расхождении власти и этики. Самодержавная власть имела не договорный, не конституционный базис, а базис нравственный. И когда «власть, устроенная ранее милостью и изволением Божим, стала доступной... многомятежному человеческому хотению», она потеряла ту харизму, тот ореол, то живое начало, которым она была создана и которым держалась. Расхождение власти и этики вызвало внутреннее отчуждение народа и власти.
Пока сохранялось единство государя и государства, единство царя и народа, пока Россия следовала своей «старине», своим исконным началам, она была непобедима, отказ от этих начал может быть только катастрофой. Русский государь мог быть только самодержавным — отцом своих подданных или никаким. Монархия в России может существовать только как «источник высшей справедливости, не формальной, а жизненной и житейской». Если монархия перестает быть таким источником, она теряет самое себя, самый смысл своего существования.
«Веками русское общество сохраняло веру в помощь и поддержку со стороны царя и государства» — именно на этой вере родилось и стояло Русское государство. Эта народная вера, эта необъятная власть царя-самодержца возлагает на него необъятную ответственность. Он не может отказаться от своей власти, как отец не может отказаться от своих сыновей. Трагедия начинается тогда, когда необъятная власть не по плечу ее носителю, когда личный облик этого носителя и его фактическая деятельность перестают соответствовать тому, чем они должны быть, — тому нравственному идеалу, которому они должны следовать.
И.Я. Фроянов создал целостную концепцию русской государственности, построив ее не на социально-экономическом, не на социально-политическом, а на нравственном фундаменте. В этом его коренное отличие и от большинства предреволюционных историков, и от историков советского /С.16/ периода. Всякая концепция, т.е. всякое объяснение исторических явлений, по необходимости ограничена и не может адекватно охватить все бесконечное многообразие реального исторического мира. Ограничена и концепция Фроянова, но у нее есть бесспорные преимущества — она стремится проникнуть в самую суть, в духовную основу государственности. И в общих чертах делает это успешно. Не экономический кризис, не поражение на полях сражений — потеря веры привела русское самодержавие к гибели, а нашу страну — к катастрофе. «Цель войны — мозг неприятельского главнокомандующего»— сказал английский военный мыслитель Лиддл-Харт. В более широком смысле на этом тезисе основана стратегия психологической войны. Народ, сохраняющий веру, можно уничтожить, но нельзя победить. Народ, потерявший веру, можно уже и не уничтожать — это не народ, а население, которое будет лизать сапоги победителям, отречется от своего «я» и превратится в безродных беспамятных манкуртов.
Когда же началось нисхождение нашей страны? И.Я. Фроянов этого вопроса прямо не ставит. Но ответ более или менее однозначно вытекает из всей его концепции.
Первые признаки кризиса, еще пока слабые, можно наблюдать в XVIII в. Тогда конструкция земско-самодержавного, земско-общинного государства стала деформироваться с усилением бюрократического и ослаблением земского начала, в еще большей мере — с освобождением дворянства от обязательной службы и предоставлением ему таких привилегий, которые фактически выводили его за рамки русского народа, при одновременном крайнем усилении крепостного права. И исчезновение «симфонии» между царской властью и церковью, и превращение царского трона в игрушку заговорщиков, и разительное несоответствие между случайными дамами-императрицами и народным идеалом справедливого и мудрого царя-батюшки— все это подтачивало и социальную, и нравственную основы самодержавия. Но оно еще держалось. Держалось народной памятью и традицией, держалось успехами в победоносных войнах.
XIX век принес новые разочарования. Царская власть не смогла найти адекватного ответа на новые проблемы русской жизни. Поражение в Крымской войне, половинчатые и не всегда хорошо продуманные реформы, развитие либерализма и нигилизма в «образованном обществе» и все большее отдаление этого «общества» от «народа» (термины того времени) — все это больше и больше расшатывало народную веру — основу русской государственности... Требовались решительные, радикальные меры, чтобы с опорой на традицию вести государственный корабль дальше. Но шапка Мономаха оказалась слишком тяжела. Гром грянул с воцарением последнего русского императора... Настало время разбрасывать камни...
Последний очерк книги, посвященный сегодняшнему дню, написан кровью сердца. Словно из глубины веков доносится голос епископа Серапиона: /С.17/ «Села наша лядиною поростоша, и величство наше смерися, красота наша погибе, богатство наше онень в корысть бысть... в посмех быхом врагом нашим...»
Ограбленная, униженная, потерявшая плоды трехсотлетних трудов, отрезанная от морей, загнанная в границы времен царя Алексея Михайловича, Россия, наша мать, жива. Жива верой, памятью и надеждой. Жива нами, ее сыновьями. Разделяем ее радость, плачем ее слезами. Эта боль за свою страну, чувство неразрывной связи с ней, с ее прошлым и настоящим, чувство ответственности за ее будущее — это самая лучшая, самая яркая черта в научном и человеческом облике Игоря Яковлевича Фроянова. Настало время собирать камни. Да поможет нам Бог. /С.18/

[1] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономических отношений. Л., 1974. С. 12.
[2] Там же. С. 99.
[3] Там же. С. 158.
[4] Там же.
[5] Там же. С. 99.
[6] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 232.
[7] Там же. С. 243.
[8] Там же. С. 249.
[9] Там же. С. 184.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] Там же.
[13] Там же. С. 214.
[14] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. Л., 1990. С. 318.
[15] Там же.
[16] См. С. 751 настоящего издания.
[17] См.: Там же. С. 852.
[18] См.: Там же. С. 872, 882.
[19] Фроянов И.Я. О Возникновении монархии в России // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 20.
[20] Там же. С. 40.
[21] Там же. С. 39.
[22] Там же. С. 46, прим. 120.
[23] Так, в ходячем словоупотреблении деспотом называют непредсказуемого Павла I, но, насколько помню, не Алексея Михайловича или Александра III с их не менее неограниченной властью.
[24] Фроянов И.Я. О возникновении монархии... С. 39.
[25] Там же. С. 40.
[26] См. С. 908-919 настоящего издания. Данный очерк был написан для участия в дискуссии по проблеме абсолютизма в России, проходившей на страницах журнала "История СССР" в 1968-1969 гг. и печатается без изменений.
[27] Там же. С. 911.
[28] См. С. 919.
[29] Там же. С. 918.
[30] Там же. С. 922-923.
[31] Там же. С. 923.
[32] Там же.
[33] Там же. С. 922, 926.

В начало страницы