Вернуться к началу раздела
Ю.Г. Алексеев, В.В. Пузанов
ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ РУСИ
В ТРУДАХ И.Я. ФРОЯНОВА
Исследования по русской истории и культуре. Сборник статей к 70-летию проф. И.Я. Фроянова.
М., 2006. С. 3-23.

Научная судьба И.Я. Фроянова неразрывно связана с судьбой отечественной исторической науки в целом. Поэтому осмыслить роль и место юбиляра в нашей историографии невозможно вне контекста развития последней, по крайней мере, за предшествующее семидесятилетие. Настоящая статья, отдавая дань уважения и признания И.Я. Фроянову, является и данью признательности всем, кто в те далекие годы участвовал в процессе обновления науки, закладывал основы для новых открытий, формировал «пирамиду» науки, чтобы грядущие поколения исследователей, «встав на плечи» предшественников, могли видеть дальше и лучше.
Марксистская концепция русской истории окончательно складывается в 1930-е гг. Важнейшую роль в этом сыграли дискуссии 1928-30 гг. об общественно-экономических формациях, в ходе которых утвердилась пятичленная схема прогрессивного развития человечества от первобытнообщинной формации, через рабовладельческую, феодальную и капиталистическую к коммунистической. Сильной стороной марксистской формационной теории была тенденция рассматривать человеческое общество как единый социальный организм, включающий в себя все общественные явления в их органическом единстве и взаимодействии на основе способа производства. К недостаткам следует отнести выраженный евроцентризм, детерминизм, рано проявившиеся тенденции к догматизму.
Особое значение в марксистской историографии придавалось проблеме перехода от первобытнообщинной, неантагонистической формации к антагонистическим, классовым обществам. Важную роль в формировании марксистской концепции древнерусской истории сыграли труды Б.Д. Грекова. В споре с оппонентами он выдвинул положение о том, что славяне, германцы и ряд других народов миновали в своем развитии рабовладельческую формацию, перейдя непосредственно от первобытнообщинного строя к феодальному. Новые феодальные порядки зарождались уже в недрах родоплеменного общества, вследствие развития производительных сил, появления устойчивого прибавочного продукта, частной собственности и классов. Поскольку в аграрном обществе основным средством производства является земля, то формирование двух основных классов феодального общества, феодалов и феодально-зависимого крестьянства, шло по линии ликвидации свободного крестьянского землевладения и концентрации земли в руках формирующегося экономически господствующего класса. Следствием разделения общества на классы и обострения противоречий между ними стало создание господствующим классом государства — инструмента обеспечения своих собственных интересов и подчинения /С.3/ народных масс. Подобно другим раннесредневековым государствам, Древнерусское государство оказалось недолговечным. Вследствие начавшегося процесса феодальной раздробленности оно распалось на ряд независимых княжеств.
Историческая концепция Б.Д. Грекова не сразу стала доминирующей в советской историографии. Некоторые исследователи (С.В. Юшков, С.В. Бахрушин) выделяли особый, так называемый дофеодальный период в истории восточных славян, предшествующий собственно феодальному. Другие (П.П. Смирнов, А.В. Шестаков) вели речь о рабовладельческом характере древнерусского общества, доказывая, что Русь, как и другие страны, не могла перейти к феодальной формации, минуя рабовладельческую. Однако к 1940 г. взгляды Б.Д. Грекова возобладали в отечественной науке. Более того, наметилась четкая тенденция на удревнение процессов становления классового общества у восточных славян. Сам Б.Д. Греков в последних своих работах, особенно под влиянием работ археологов (Б.А. Рыбакова, В.И. Довженка и др.), начало разложения родоплеменного строя у восточнославянских племен относил к периоду не позднее V в., находя первые признаки «частной собственности на землю приблизительно в VI-VII веках», «жилища-замки ... богатых землевладельцев» с VII в. Не случайно, по его мнению, «уже в VII-VIII веках мы имеем у восточных славян классовое общество». Вследствие этого во второй половине VIII-IX в. «на территории Восточной Европы возникло несколько государственных образований», прямых предшественников «обширного Древнерусского государства» (Куявия, Славия и Артания восточных авторов). «... Мы не ошибемся — писал он, — если скажем, что с IX в. во всяком случае можно говорить о наличии на Руси феодального способа производства, можно говорить об оформлении феодального базиса»[1].
Концепция Б.Д. Грекова, стройная и логичная на первый взгляд, страдала схематичностью, статичностью и несоответствиями многих концептуальных положений историческим фактам. В частности, ни Б.Д. Грекову, ни его сторонникам не удалось доказать фактическими данными наличие вотчинного землевладения в IX-X вв. и, тем более, в предшествующий период. Это обстоятельство подрывало устои главной идеи Б.Д. Грекова о феодальном, классовом характере древнерусского общества, что, в свою очередь, разрушало и научные конструкции, представлявшие Киевскую Русь в виде раннефеодальной монархии. Ведь если не было крупного землевладения, то, следуя в обратном порядке логике Б.Д. Грекова, не могло быть и классов и, следовательно, государства как продукта классового общества. Поэтому с конца 1940-х гг. ряд историков начали поиски новых путей феодализации и классообразования в древнерусском обществе. Итогом их стало становление концепции «государственного феодализма», окончательно оформившейся в 1950-е гг. в трудах /С.4/ Л.В. Черепнина и его последователей[2]. В отличие от Б.Д. Грекова, рассматривавшего становление феодальных отношений по линии формирования вотчинного землевладения и эксплуатации в его рамках обезземеленных крестьян, Л.В. Черепнин и его сторонники вели речь о формировании, прежде всего, верховной собственности на землю (персонифицировавшейся в князе, государстве и т.п.) и эксплуатации лично свободного крестьянства посредством дани-ренты. Иными словами, вся земля в Древней Руси, согласно данной точке зрения, являлась коллективной собственностью господствующего класса, осуществлявшего коллективную эксплуатацию крестьянства. Одновременно эти феодалы могли являться и крупными землевладельцами-вотчинниками.
Концепция «государственного феодализма» была призвана спасти основную идею Б.Д. Грекова о феодальном характере древнерусского общества. Однако она принципиально отличалась от его концепции. Если для Б. Д. Грекова феодальное государство является результатом развития феодальных отношений, проявляющихся, прежде всего, в формировании крупного вотчинного землевладения с его атрибутами, то для Л.В. Черепнина княжеская власть сама по себе непосредственно выражает феодальные отношения — появление княжеской власти равнозначно появлению этих отношений. Общим в обеих концепциях было твердое убеждение в наличии в Киевской Руси именно феодального строя — Киевская Русь мыслилась не иначе как феодальное государство. В основе этого убеждения лежал непоколебимый постулат о государстве как атрибуте классового общества — орудии угнетения трудящихся масс господствующим классом. С теми или иными смягчающими оговорками этот постулат безоговорочно принимался всей советской исторической наукой и, в сущности, содержал готовый ответ на вопрос о социальной природе Киевской Руси — это классовое общество, оформленное в виде классового государства.
Тщетно пытаясь найти феодальную вотчину, Б.Д. Греков признавал, что предшественницей этой вотчины была свободная община и что земледельческое население (по его терминологии — «смерды») включало как зависимых крестьян (в вотчине), так и свободных. В этих условиях история складывания феодального строя есть история перехода общинных земель и их населения в состав феодальных вотчин, т. е. процесс постепенного вытеснения феодальной вотчиной свободной общины, сопровождающийся /С.6/ превращением свободных «смердов» в «смердов» зависимых. Б.Д. Греков в принципе не отрицал такой ход развития феодальных отношений, однако главное внимание уделял изучению именно феодальной вотчины, которая заняла центральное место в его основной монографии о русском крестьянстве.
Б.Д. Греков основное внимание уделял поиску новых, формирующихся феодальных элементов, которые заслоняли от его взора отживавшие, как он полагал, свой век остаточные явления доклассового строя. Однако концепция постепенного развития феодальных отношений, логически вытекающая из его схемы, с необходимостью подводит к вопросу о природе социально-политических отношений в тот период, когда феодальная вотчина еще не поглотила «критической массы» свободных общин. Можно a priori сказать, что в условиях огромной страны с редким населением, слабым развитием коммуникаций, с невысокой производительностью труда вследствие суровых природных условий процесс развития новых феодальных отношений, то есть процесс вытеснения вотчиной общины, будет занимать достаточно длительное время. Можно ли называть феодальным государство, основная масса населения которого состоит из свободных общинников, и феодальная вотчина только-только начинает появляться? В чьих руках будет политическая власть в таком государстве? Этого вопроса Б.Д. Греков не ставил и ответа не него не искал. Думается, что в рамках общепринятого в то время представления о государстве как орудии классового насилия этот вопрос и не мог бы найти ответа.
Такой вопрос не возникал в рамках концепции Л.В. Черепнина — государство принималось как данность, и именно государство феодальное. Вся земля, по его определению, была феодальной собственностью, а все крестьянство (то есть все не феодалы) — феодально зависимым. Такая простота и легкость объяснения генезиса русского феодализма сделали концепцию Л.В. Черепнина весьма популярной. В 60-70-х гг. она явно преобладала в среде специалистов по Киевской и даже Московской Руси. Только И.И. Смирнов и его ученики, а также (отчасти) А.Л. Шапиро не разделяли эту концепцию и вели в печати и на аграрных симпозиумах яростные споры с ее сторонниками. Однако, несмотря на свою внешнюю простоту, концепция «государственного феодализма» была достаточно уязвима. Самой главной ее слабостью было отсутствие объяснения, каким образом все население огромной страны стало вдруг феодально-зависимым и все общины потеряли свои земли. Попытки рассматривать дани и другие платежи князю в качестве феодальной ренты (дани-ренты, налога-ренты), то есть признака феодальной зависимости, были явно неубедительны. Налицо отождествление процесса формирования государственной территории со становлением феодальной верховной собственности, появление налоговых сборов — с феодальной рентой. Таким образом, главным было не социальное наполнение этих институтов, а само их наличие. /С.7/
Неясен был вопрос и о дальнейшей эволюции внезапно установившихся феодальных отношений Из схемы Л.В. Черепнина логически получалось, что все развитие аграрных отношений, начиная с X в , означало только перераспределение земли и крестьян в руках феодалов и уточнение (конечно, в сторону усиления) форм феодальной эксплуатации Борьба черных крестьян за землю, хорошо известная по актовому материалу, являлась, таким образом, следствием непонимания черными крестьянами того фундаментального факта их бытия, что все они, и их земли, не что иное, как собственность феодалов в лице государства, и что, отстаивая землю своих общин, они главным образом демонстрируют свою глупость (деликатно называемую «наивностью») Феодальное государство выступало как жестокий эксплуататор, направляющий свои силы на дальнейшее угнетение и беспощадное подавление народных масс Классовая борьба этих масс являлась главной движущей силой истории, а в условиях жестокой эксплуатации со стороны государства, олицетворявшего волю господствующего класса, эта борьба должна была быть направлена против государства — в данном случае князя и его аппарата управления (эксплуатации) Эти выводы логически вытекали из всей концепции «государственного феодализма», хотя и не всегда акцентировались ее сторонниками
Таким образом, «концепция государственного феодализма» лишь внешне устраняла противоречия концепции Б.Д. Грекова Однако, в свою очередь, она не только порождала новые противоречия, но и обладала ограниченными возможностями для саморазвития, качественной эволюции Новации, вносимые в концепцию Л.В. Черепнина его последователями, в основном шли по двум направлениям признания первичности формирования верховной собственности по отношению к частной (Л.В. Черепнин вел речь не только об «окняжении земли», но и, одновременно, о формировании феодального землевладения на основе разложения общины), поиска новых субъектов обладания верховной феодальной собственностью (князь, государство, дружина, боярская корпорация и т.п.)
Гораздо больший потенциал для саморазвития содержала в себе концепция Б.Д. Грекова Как уже отмечалось, сам ее основатель не ставил вопроса о социальной природе общества и государства, в условиях преобладания общинного землевладения Но логика дальнейшего развития концепции неизбежно диктовала такую постановку вопроса Более того, Б.Д. Греков, на наш взгляд, вплотную подошел к постановке проблемы «переходного периода» «Восточному славянству известен период родового бесклассового строя, сменившегося строем общинно-соседским, иначе господством сельской общины»[3], « Восточные славяне до образования Древнерусского государства перешли от родового строя к сельской соседской общине»[4]. Какой вывод напрашивается на основании /С.8/ этих положений? Общинно-соседский строй уже не родовой, но, видимо, и не классовый, поскольку предшествует образованию государства. То есть, это период, когда идет процесс формирования классов, постепенного становления классового общества и государства?
Ученик Б.Д. Грекова И.И. Смирнов, разделяя основные положения своего учителя, в отличие от него, пошел по пути изучения самого процесса перехода свободных крестьян в зависимое состояние. Он исходил из тезиса о достаточно длительном периоде существования свободной общины и наблюдал признаки ее и в XIV-XV вв. в Средней (то есть Северо-Восточной) Руси. Ученики И.И. Смирнова А.И. Копанев и Н.Е. Носов изучали свободную общину XVI-XVII вв. на севере Руси и приходили к выводам о существенно важном значении ее в социально-экономическом и политическом развитии России. Ю.Г. Алексеев пришел к аналогичным выводам на основе материалов Псковской Судной грамоты и актов Средней Руси XV-XVI вв. Более того, он показал неразвитость феодальных отношений на Руси и отодвинул верхнюю грань эпохи раннего феодализма до второй половины XVI столетия[5]. Заключительный этап аграрной истории раннего русского феодализма Ю.Г. Алексеев связывал с уничтожением в центре страны свободного крестьянского землевладения (черной волости), вследствие чего «земля стала на практике, как и в теории, монопольной собственностью класса феодалов». Логическим и историческим следствием ликвидации свободной крестьянской общины стало введение крепостного права.
Все эти наблюдения колебали догматическую схему о безусловном господстве феодальных отношений, начиная с X-XI вв., на базисном, социально-экономическом уровне. Наличие огромных массивов черных волостей и свободного крестьянства в XIV-XV вв. ставило под серьезное сомнение само существование феодального строя в Древней Руси. Представление о феодальном строе в Киевской Руси настолько усложнялось, расширялось и, в сущности, обесцвечивалось, что этот строй терял свою специфику, свои наиболее характерные черты. Потребность принципиально нового подхода становилась все более настоятельной. Задача пересмотра прежних догматических положений делалась все более актуальной. Требовалось, выражаясь словами А.Е. Преснякова, «восстановить права источника и факта», отказаться от заранее заданных выводов и посмотреть на историческую действительность не через какие-либо очки. На рубеже 1960-70-х гг. эту задачу и поставил перед собой И.Я. Фроянов.
Начало научной карьеры И.Я. Фроянова приходится на знаменательное время. С одной стороны, доминировало убеждение в незыблемости основных концептуальных положений, оформившихся в период становления марксистской исторической науки и превратившихся в совокупность догматов в середине 1950 — первой половине 1960-х гг. С другой — все /С.9/ больше и больше исследователей начинали тяготиться излишней детерминированностью и жесткостью пятичленной формационной концепции. Следствием этого явились активизировавшиеся с 1960-х гг. попытки ее корректировки, выражавшиеся в выделении межформационных периодов, поиске новых формаций и т.п. В рамках этих поисков возобновляется прерванная на рубеже 1920-30-х гг. дискуссия об азиатском способе производства, а А.И. Неусыхин, на новом уровне осмысления, вновь поднимает вопрос о существовании особого «дофеодального» периода, предшествующего классовому обществу. Не остались без внимания и «надстроечные явления», в частности проблема генезиса государственности. А.И. Неусыхин высказал мысль о том, что т.н. «варварские королевства» в Европе представляли своеобразную форму государственности («варварское государство»), которые не являлись классовыми по природе. Тогда же М.А. Виткин высказал мнение о том, что государство на Древнем Востоке возникает еще до оформления классового общества.
Происходят постепенные сдвиги и в изучении проблем перехода от феодальной формации к капиталистической. Своеобразным подведением итогов здесь стала Всесоюзная дискуссия, проходившая 2-4 июня 1965 г. в Москве. Авторы коллективного доклада (И.Ф. Гиндин, Л.В. Данилова, И.Д. Ковальченко, Л.В. Милов, А.П. Новосельцев, Н.И. Павленко, М.К. Рожкова, П.Г. Рындзюнский) выступили против попытки подтягивать процессы, протекавшие в России, к аналогичным процессам в передовых странах Европы. Формирование капиталистического уклада в России и начало переходного этапа к капитализму они отнесли не ранее чем к 60-м гг. XVIII столетия. Это был известный выпад как против господствующей точки зрения, основывающейся на ленинской периодизации, о генезисе капитализма с XVII в., так и против С. Г. Струмилина и Д.П. Маковского, возводивших указанные процессы к рубежу XV-XVI вв. К сожалению, в последнем случае авторы доклада, за действительными недостатками не усмотрели, пусть слабую, тенденцию к отказу от линейного понимания исторического процесса. Эту тенденцию не только заметил, но и попытался развить А.С. Сумбатзаде. С одной стороны, он выступил против попыток ускорить исторический процесс, с другой стороны, указал на зигзагообразность экономического развития: «С этой точки зрения, если посмотреть на историю России, я думаю, что в XV-XVI вв., даже в начале XVII в., в России для развития элементов и отношений капитализма, может быть, были гораздо большие возможности, чем во второй половине XVII и первой половине XVIII в.». Обоснованность подобного подхода была подтверждена исследованиями Н.Е. Носова, обнаружившего зачатки капиталистических отношений в черносошных районах севера конца XV-XVI вв. В сходном направлении работал М.Я. Волков, увидевший в истории России XVII в. альтернативу социально-экономического развития по феодально-крепостническому или по буржуазному пути.
Наконец, в 1960-е гг. оформляется так называемое «новое направление» в советской историографии, представители которого (П.В. Волобуев, /С.10/ В.В. Адамов, К.Н. Тарновский и др.) перенесли акцент с изучения зрелых форм капитализма в России начала XX в. на анализ «взаимодействия» и «сращивания» передовых форм капитализма с остатками докапиталистических укладов. В этой связи по-иному представала роль различных социальных слоев в революционных потрясениях, в том числе рабочего класса и крестьянства. Характерно, что, обращаясь в ранние периоды отечественной истории, представители «нового направления» опирались на положения уже упоминавшихся Л.В. Даниловой, Н.И. Павленко и ряда других сторонников теории позднего становления капитализма в России.
Наметились, как мы видели, изменения и в изучении Древней Руси. Тем не менее древнерусское общество безоговорочно признавалось феодальным. Жесткое, даже порой хронологическое, подтягивание отечественного феодализма к западноевропейскому иногда доходило до абсурда. Например, Русская Правда, стоящая в типологическом ряду т.н. «варварских правд», представлявших кодификацию норм обычного права, рассматривалась в качестве кодекса феодального права, что вызвало неподдельное недоумение такого выдающегося специалиста в области европейского средневековья, как А.Я. Гуревич.
Одним из главных возмутителей спокойствия в середине 1960-х гг. стал А.А. Зимин, вновь поднявший вопрос о значительной роли рабства в процессах социогенеза на Руси. Однако наибольший резонанс получило его исследование, посвященное «Слову о полку Игореве», как по выводам автора, отрицавшего древность памятника, так и по административным последствиям. Кардинальный же отход от прежних представлений о Древней Руси, от догматического видения исторического процесса, начался с трудов И.Я. Фроянова, положивших начало новому этапу историографии средневековой Руси.
Несомненно, что свою роль в становлении концепции И.Я. Фроянова сыграли и научное окружение, и историографическая ситуация, и историческая эпоха в целом. Известное влияние на молодого исследователя оказали взгляды В.В. Мавродина (его учителя), А.А. Зимина, изучение общины XIV-XVI вв. последователями Б.Д. Грекова, идеи А.И. Неусыхина и представителей «нового направления»[6]. Однако внимательно вглядываясь в историографическую ситуацию 1960-80-х гг., непредубежденный исследователь увидит, что И.Я. Фроянов даже на начальном этапе своей деятельности был равноправным участником процесса обновления исторической науки, а к началу 1980-х гг. занял здесь, безусловно, лидирующие позиции.
Концепция И.Я. Фроянова складывалась основательно, как добротное, на века построенное здание. От закладки фундамента и, далее, «по /С.11/ кирпичику», до возведения кровли. Первым делом ученый обратился к изучению социально-экономической структуры древнерусского общества и, прежде всего, к анализу природы зависимого населения. Уже первые статьи и кандидатская диссертация показали, что феодальные элементы не играли ведущей роли в системе социальных связей, а в системе эксплуатации преобладали рабские и производные от них формы[7].
Следующим важным этапом в научной биографии И.Я. Фроянова стала подготовка и защита в 1973 г. докторской диссертации «Киевская Русь. Главные черты социально-экономического строя»[8]. В ней, помимо зависимого населения, ученый рассмотрел такие базовые для характеристики социально-экономического строя вопросы, как семья и община, возникновение городов, формы землевладения и их природа. Выводы, сделанные автором на основе непредвзятого анализа материала, произвели ошеломляющее воздействие на научную общественность. По его мнению, на Руси в XI-XII вв. были и малые индивидуальные, и большие семьи, выделившиеся вследствие распада патриархальных родов. Последние — преобладали. Древнерусская община-вервь занимала промежуточное положение между семейной общиной и территориальной. Крупное землевладение возникло сравнительно поздно: княжеское — не ранее X, а боярское и церковное — не ранее XI в., посредством заимки пустых (свободных) неосвоенных земель и купли. Княжеские и боярские вотчины развивались с уклоном в скотоводство и промыслы, имели первоначально рабовладельческий характер. Только с середины XI в. «феодальные элементы... постепенно проникают в вотчину», однако и после этого «рабов и полусвободных в ней было больше, чем феодально-зависимых». Основу благосостояния знати составляли неземельные доходы. Вотчины были немногочисленны, являясь островками в море свободного общинного землевладения. «Ни в X-XI, ни в XII вв. правящая верхушка не имела достаточно сил, чтобы переварить свободную земледельческую общину».
Однако коренным вопросом для советского историка-марксиста являлся вопрос о формации, к которой относилось общество Киевской Руси, или, другими словами, о наличии (или отсутствии) и степени развития классовых, а именно феодальных отношений. И.Я. Фроянов в споре о путях генезиса феодализма встал на позиции Б.Д. Грекова: «Мы убеждены, что генезис феодализма есть проблема, тесно связанная с возникновением и ростом крупного землевладения, покоящегося на частном праве»[9]. Отсюда /С.12/ вытекало, что уровень феодализации напрямую определяется степенью развития феодальной вотчины в ее точном, классическом смысле. Но если вотчина была немногочисленной и не являлась феодальной по сути, а основу «социально-экономической жизни древнерусского общества» составляло «землевладение свободных крестьян-общинников», то можно ли такое общество назвать феодальным? И.Я. Фроянов, остерегаясь жестких формационных определений[10], охарактеризовал древнерусское общество как «сложный социальный организм, сочетающий разные типы производственных отношений». Со времен антов, в недрах первобытного общества зародился рабовладельческий уклад, который, в связи с развитием крупного землевладения во второй половине X-XI в. вступает в новую стадию развития. Примерно со второй половины XI в. развивается феодальный уклад, вследствие чего вотчина становится одновременно и рабовладельческой и феодальной. Но в целом феодальный уклад уступал рабовладельческому. Однако подавляющая масса земледельческого населения Киевской Руси оставалась свободной. Поэтому «и рабовладельческий уклад, и феодальный решительно проигрывали по сравнению с общинным укладом...»[11].
Эти выводы носили фундаментальный характер. Концепция феодализма в Киевской Руси получила удар, от которого нельзя было оправиться. Сомнения, возникавшие в рамках концепции Б. Д. Грекова[12], превратились в уверенность — от тезиса о феодализме в Киевской Руси приходилось отказываться, и это было крупнейшим шагом в русской науке о русском Средневековье со времен Н.П. Павлова-Сильванского. Не феодальная вотчина, а свободная крестьянская община становилась основной ячейкой, несущей конструкцией древнерусского общества.
Значение работ И.Я. Фроянова не исчерпывается только этими революционными для науки того времени выводами. Никогда еще в трудах исследователей древнерусское общество не представало таким живым, постоянно развивающимся организмом. Исследователь стремится увидеть не набор фотографий, а движущуюся киноленту. Явления развиваются, взаимодействуют, переливаются одно в другое, появляются новые явления, /С.13/ имеющие свою специфику и также переживающие процесс развития. Стремление рассматривать исторические процессы в динамике станет одной из «визитных карточек» И.Я. Фроянова как исследователя.
Защита проходила в сложный для отечественной науки период. В том же году состоялся разгром «нового направления», сопровождавшийся жесткими оргвыводами и ликвидацией сектора истории СССР периода империализма в институте истории СССР АН СССР. Возникли первые серьезные проблемы и у И.Я. Фроянова. Его докторская диссертация надолго «зависла» в ВАКе. Начинался очередной поход против инакомыслия в исторической науке.
В 1974 г. вышла в свет первая монография И.Я. Фроянова «Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории». Это был сокращенный вариант докторской диссертации. В ней, сохраняя неизменным основное содержание, И.Я. Фроянов смягчает отдельные формулировки, отказывается от некоторых определений, в частности в вопросе по укладам. Возможно, это была своеобразная плата за то, чтобы книга увидела свет[13]. Как бы то ни было, значение ее для развития отечественной историографии огромно. Отныне, с одной стороны, получалась логическая цепочка: концепция И.Я. Фроянова — концепции позднего генезиса капитализма — «новое направление». С другой стороны, концепция социально-экономического развития Древней Руси И.Я. Фроянова противоречила «линейной» схеме исторического процесса и позволяла органично использовать результаты, полученные в работах Д.М. Маковского, Н.Е. Носова, М.Я. Волкова и др.
Книга была сразу замечена научной общественностью и тотчас же подверглась критике со стороны ортодоксальной историографии. Но это была лишь прелюдия тех драматических событий, которые разыгрались после выхода в свет в 1980 г. второй монографии И.Я. Фроянова «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории». В ней дан глубокий анализ основных политических институтов Древней Руси, таких как князь, дружина, вече, народное ополчение. Здесь же характеризуются категории свободного населения Древней Руси, прослеживается взаимодействие различных политических институтов, поднимается и решается по-новому вопрос о сеньориальном режиме. Анализ источников привел И.Я. Фроянова к кардинально новым выводам, идущим вразрез с устоявшимися в науке взглядами. Институты княжеской власти и дружина оказались лишенными феодального содержания, определилась главенствующая роль народных собраний в политической жизни русских земель, основная масса свободного люда предстала деятельным субъектом исторического процесса[14]. /С.14/
Особое внимание привлекает разработка И.Я. Фрояновым проблемы веча и свободного населения, народа[15]. Ему первому удалось четко показать три основные черты вечевой организации: во-первых, ее генетическую связь с архаическими племенными собраниями, во-вторых, гетерогенный, а следовательно, и всеобщий характер веча, в котором участвовали все полноправные люди — от князя до рядового общинника, в-третьих, всеобщее распространение вечевых собраний как верховного органа власти древнерусского общества. Народный (то есть демократический в точном и истинном смысле слова) характер вечевых собраний, решающая роль свободных общинников на этих собраниях определялись реальным местом свободного общинника в социальной структуре Киевской Руси. «Народные ополчения являлись становым хребтом военной организации», а «вооруженный общинник — плохой объект для эксплуатации»[16].
Принципиально важным и особо новаторским стало появление заключительного седьмого очерка, посвященного социально-политической роли древнерусского города. Он явился как бы продолжением параграфа докторской диссертации, посвященного историческим предпосылкам и причинам возникновения городов. В историографии того времени доминировала точка зрения, обоснованная М.Н. Тихомировым, связывавшая процесс градообразования с процессами феодализации общества. И.Я. Фроянов в работах начала 1970-х гг. обосновал мнение о появлении городов на позднем этапе родового строя, на основе племенных центров. Развивая эти мысли в монографии 1980 г., он приходит к выводу о том, что древнерусские земли XI — начала XIII в. являлись не монархиями-княжествами, а городами-государствами, типологически сопоставимыми с городами-государствами древности. Причем, опять же ново, эти государства не были классовыми по природе[17]. Вследствие этого исследователь выступил против господствовавшего в историографии тезиса о феодальной раздробленности на Руси ХП-ХШ вв. По его мнению, главной причиной «раздробленности Руси XII в.» стало образование городов-государств[18]. В итоге на смену устоявшимся схемам (деление общества на классы — государство; раннефеодальная монархия — княжества эпохи феодальной раздробленности) пришла новая оригинальная трактовка процессов политогенеза на Руси.
Появление книги вызвало эффект разорвавшейся бомбы в рядах официозной науки. К монографии 1974 г., несмотря на критику, было относительно снисходительное отношение. Оппоненты, видимо, до конца не осознали масштабности явления, и были мало уверены в том, что И.Я. Фроянову удастся логично связать свой взгляд на социально-экономический /С.15/ базис Древней Руси с представлениями о политической надстройке, в классовой сущности которой никто не сомневался. Не случайно на защите 1973 г. Л.В. Черепнин, выступавший в качестве официального оппонента, рассуждал: «Наконец, я снова возвращаюсь к Киевскому государству. Что же это за организм? Какова же его классовая сущность? На какой базе оно возникало, если основой экономики являлось свободное крестьянское хозяйство, буквально затоплявшее землевладельческие островки. Меня концепция И.Я. Фроянова не убедила». Ответ на сомнения крупнейшего ученого и был дан в 1980 г.
Официальная наука ответила массированной атакой: публикациями, использованием административных рычагов и т.п. Многие выступления иначе чем политическими доносами назвать трудно. И.Я. Фроянова обвиняли в отходе от марксистско-ленинских взглядов, в приверженности методологическим принципам буржуазной историографии, «непатриотичности» его концепции истории России, в том, что на его работы вышли положительные рецензии на Западе и т.п. За всем этим стояло не только неприятие инакомыслия или расхождение по научным позициям, но и недопонимание самой концепции, настолько она выбивалась из тех жестких рамок стереотипов, в которых формировались советские исследователи того времени. Поэтому одни, например, утверждали, что И.Я. Фроянов рассматривает Русь XI-XII вв. как родоплеменное общество. Другие, напротив, приписывали И.Я. Фроянову взгляд на древнерусское общество как рабовладельческое и т.п. В этой связи, думается, В.Т. Пашуто был искренен, когда писал в рецензии на вторую монографию И. Я. Фроянова: «Видя на переплете этой книги год 1980-й, не веришь своим глазам: так далеко ее содержание от того, что находят в Древней Руси современные советские историки, так близка она тому, что, казалось бы, давно осталось за пределами нашей историографии»[19]. В.Т. Пашуто был глубоко прав — концепция И.Я. Фроянова принципиально отличалась от устоявшихся, догматических схем древнерусской истории.
В споре о характере общественного и государственного строя Древней Руси у оппонентов И.Я. Фроянова имелся еще один, весьма действенный по тем временам аргумент. Его и применил В.Т. Пашуто в своей разгромной рецензии на монографию 1980 г. Доказывая «несостоятельность» выводов И.Я. Фроянова о доклассовом характере древнерусского общества, рецензент, помимо прочего, заявил: «Раннефеодальное право было санкционировано христианской, то есть феодальной, церковью, о политической роли которой И.Я. Фроянов также хранит молчание. Или, быть может, он полагает, что принятие христианства Русью не имеет отношения к ее феодализации и представляет собой волевой акт покаявшегося в грехах /С.16/ великого князя Владимира?»[20]. Как видим, для В.Т. Пашуто понятия «христианский» и «феодальный» являются синонимами, а крещение Руси, a priori, свидетельствует о ее феодальном характере.
В настоящее время подобный аргумент может вызвать недоумение у читателя. Однако тогда он рассматривался как весьма серьезный довод, поскольку положение о том, что христианство — религия феодального общества, а крещение — следствие процесса феодализации у советских историков, не вызывало сомнений, воспринимаясь как аксиома. Поэтому написанный И.Я. Фрояновым раздел «Начало христианства на Руси» в коллективной монографии 1988 г.[21] стал и своеобразным ответом критикам, и очередным элементом в структуре возводимой им концепции Древней Руси.
Главное для И.Я. Фроянова в данной работе — показать, что принятие христианства не было прямо связано с определенным уровнем развития феодализма в Древней Руси, что процессы феодализации и христианизации нельзя сводить к единой универсальной детерминированной модели, что идущее от классиков марксизма представление о христианстве как религии феодального общества не вполне верно. Христианство возникает задолго до становления феодальных отношений и гибко приспосабливается к господствующей системе социальных связей. Поэтому «нет никаких оснований рассматривать церковь как ускоритель феодализации Древней Руси, а христианство — как классовую идеологию, освящавшую феодальное угнетение». «На Руси церковь встретилась с доклассовым обществом, к которому ей пришлось приспосабливаться». Наблюдения над собственно русской историей и сравнительный исторический анализ позволили ему достаточно убедительно отстоять свою точку зрения[22].
И.Я. Фроянов показал жизнеспособность язычества в Древней Руси, наличие в XI-XII вв. «двоеверия» (оязыченного христианства), с одной стороны, и чистого язычества — с другой. «...Только позднее, на протяжении второй половины XIII, XIV и XV столетий, когда христианство окончательно утвердилось на Руси и все русские люди стали (во всяком случае, формально) христианами, язычество как самостоятельное вероисповедание отошло в прошлое». Поэтому на прямо поставленный вопрос, «что в большей степени определяло мировоззрение древнерусского общества — язычество или христианство», автор отвечал — язычество[23]. /С.17/
Монография 1980 г. завершила, в основных чертах, становление новой концепции истории Древней Руси. Однако окончательно концепция древнерусского социо- и политогенеза оформится в работах И.Я. Фроянова 1980 — начала 1990-х гг. Особо следует отметить монографию 1988 г., в которой концепция городов-государств приобретает законченный вид. В ней же, придавая логическую завершенность научной конструкции, делается еще один принципиальный вывод, обозначившийся, в общих чертах, еще в монографии 1980 г.: «социально-политическое развитие Руси XI — начала XIII в. протекало в едином русле», что, конечно, не исключало местных особенностей[24].
В наиболее методологически законченном и несколько откорректированном виде концепция древнерусского политогенеза представлена И.Я. Фрояновым в статье 1991 г. В ней образование государственности изображается как длительный, «с VI по XI или XII вв.», последовательный процесс становления основных его элементов (признаков): 1) «размещение населения по территориальному принципу, а не на основе кровных уз...;
2) наличие публичной власти, отделенной от основной массы народа;
3) взимание налогов для содержания публичной власти». Еще в племенную эпоху, на стадии суперсоюзов племен, появляются два элемента государственности — публичная власть и налогообложение в виде даней. «С крушением родоплеменного строя публичная власть сбрасывает с себя племенную оболочку, покрываясь общинной.... К двум элементам государственности добавляется третий и последний — размещение населения на территориальной основе. Это означало, что складывание государства на Руси в главнейших его чертах», и в форме города-государства, «завершилось». Применительно к «XI-XII вв. мы можем говорить о наличии трех признаков государства... »[25].
Таким образом, согласно логике построений И.Я. Фроянова, города-государства вызревают на базе племенных союзов, по мере трансформации кровнородственных структур в территориально-общинные. «Древнерусская государственность сложилась в условиях доклассовых общественных связей», а классовым содержанием «наполнялось... по мере созревания классов», которые оформились не ранее XIV-XV вв.[26]
Эти выводы были закреплены в последующих монографиях, в которых получают окончательное завершение и прежде сделанные наблюдения по истории средневекового Новгорода, социальной и политической борьбы в Древней Руси, зависимому населению[27]. /C.18/
Для понимания взглядов И.Я. Фроянова на дальнейшие судьбы русской государственности особое значение имеет очерк «О возникновении монархии в России». По мнению исследователя, начало новой эпохе в истории Руси положило монголо-татарское нашествие: «Древнерусская цивилизация погибла под ударами полчищ Батыя и его продолжателей. По масштабам тех времен это была катастрофа всемирного значения, имевшая весьма существенные последствия для исторических судеб Руси и ее соседей, ближних и дальних»[28]. Условия ига поставили княжескую власть в иные отношения к народу, чем прежде: «Если до прихода татар Рюриковичи занимали княжеские столы, как правило, по приглашению городского веча, рядясь на нем об условиях своего княжения... то теперь они садились на княжения по изволению хана, запечатленному соответствующим ханским ярлыком...». Как следствие — «высшим источником власти на Руси становится ханская воля», а вече «теряет право распоряжения княжеским столом. Это сразу же сделало князя самостоятельным по отношению к вечу, создав благоприятные условия для реализации его монархических потенций. [...] Князь вступает в борьбу с вечем и в конечном итоге побеждает в этой борьбе»[29]. Дмитрий Донской «поставил последнюю точку в эволюции княжеской власти от общинной к монархической, обозначив крупную веху в монархическом развитии Руси...». Внешним проявлением этого было упразднение института тысяцких — вечевого органа, и сосредоточение всей власти в руках князя. «Князь московский, стряхнув с себя вековую пыль, взошел на новую ступень власти, перед которой открывались самодержавные дали». Однако до самодержавия еще предстояло пройти путь длиной не менее чем в столетие. Пока же княжеская власть была «в немалой мере повязана высшим московским боярством», и только «к исходу XV в. ... усвоила самодержавный характер, с присущей ему всей полнотой политической власти в стране». В условиях того времени, полагает И.Я. Фроянов, «такая власть могла быть только деспотической»[30]. Правда, сразу же он делает весьма важное примечание: «Под деспотической властью мы понимаем неограниченную власть монарха»[31]. Эта оговорка необходима — в литературе термину «деспотизм» приписывается в основном отрицательное значение, чаще всего — самодурство, беззаконие, жестокость и т.п. В такой интерпретации деспотизм — не форма правления, а манера поведения данного носителя верховной власти. Примечание И.Я. Фроянова ставит все на свои места: «На рубеже XV-XVI столетий титулы “самодержец” и “царь” обозначали монарха, как самостоятельно державшего Русскую землю, так и владевшего ею единолично, /С.19/ имеющего в руках всю полноту государственной власти. [...] В этом качестве, хотя и в различных вариациях (деспотически грубых и цивилизованно просвещенных) самодержавная монархия фактически продержалась до Февральской революции...»[32]. Таким образом, деспотизм — только одно из возможных (и нежелательных) проявлений монархической (самодержавной) власти.
В рассматриваемом очерке И.Я. Фроянов не только впервые проследил развитие русской государственности в длительной исторической перспективе, но и четко сформулировал свое видение ее сущности: «На протяжении многих столетий Россия держалась на трех фундаментальных основах... общине, или мире, самодержавии, или монархии, и православии, или восточной редакции христианства»[33].
Очерк «О возникновении русского абсолютизма» является своеобразным продолжением предыдущего, хотя и написан был намного раньше, в конце 1960-х гг.[34] Значительное место в нем занимают вопросы терминологии. По мнению исследователя, «нет достаточно веских оснований противопоставлять самодержавие абсолютизму, а последний — деспотизму, они совпадают в самом существенном, характеризуя власть монарха в качестве неограниченной». Некоторые отличия между ними — «различия фасадов, а не сооружений, оттенки количества, а не качества»[35]. Такое определение не представляется бесспорным, но в сущности, является компетенцией автора очерка — главное, чтобы он свою терминологию последовательно выдерживал, а он это делает.
Более существен вопрос о сословном представительстве. Этот вопрос И.Я. Фроянов трактует однозначно: «Специфические особенности Земских соборов и местных сословно-представительных учреждений в России свидетельствуют о неправомерности суждений насчет русской сословно-представительной монархии. Точнее было бы назвать Россию той поры неограниченной монархией с сословно-представительными учреждениями»[36].
С этим мнением можно согласиться. Суть в том, что сословия в России имели другую природу, другое происхождение и играли другую роль, чем в Западной Европе. Модель сословно-представительной монархии, выработанная на западноевропейском материале, для русской действительности не подходит (хотя и имеет некоторое сходство в деталях). Прав был В.О. Ключевский, которого цитирует И.Я. Фроянов: «Народное представительство возникло у нас не для ограничения власти, а чтобы найти и укрепить власть»[37]. Земский собор не конкурент и контрагент государя, /С.20/ а орудие его и помощник. В этом одна из принципиально важных характерных черт русской государственности. Русская самодержавная монархия была самодержавной в полном смысле слова. Она не ассоциировала себя с «правовым государством», а непосредственно отождествляла интересы государства с интересами государя, единство и неразложимость личности государя и его государства в полном соответствии с нравственным законом православия. «Договорная» монархия для русского человека такой же нонсенс, как семья, основанная на «договоре» между отцом и его детьми.
Из этой нерасторжимости вытекает патернализм — одна из характернейших черт русской государственности. Это забота не столько об «общем благе», сколько — теоретически — о благе каждого: каждый может обращаться к государю, минуя закон, минуя все инстанции. И может иметь надежду, что будет услышан и защищен. Такое отношение, конечно, не вытекает из писаного закона, и в сущности, противоречит ему. Закон — условен, власть государя — над законом, не укладывается в рамки закона и потому безусловна. Государь облечен властью необъятной.
Но можно ли назвать эту власть «деспотичной» в общеупотребительном значении этого слова? «Люби правду и милость и суд праведен» — поучал своего наследника основатель Российского самодержавного государства. Государь не подчиняется законам человеческим, но он должен быть (не может не быть) справедлив и милостлив. Он не должен (не может!) преступать высшего, надчеловеческого закона — Закона Божьего, воплощенного в православии, вся власть его основана на Законе. Именно так мыслит свое государство и своего государя православный русский человек. И эта власть монарха, покоившаяся, прежде всего, на сакрально-нравственных началах, была гораздо ближе к народу, чем власть современных, «всенародно избранных» правителей.
Один из наиболее удачных очерков посвящен Ивану III. В его правление «завершается формирование монархии в России... в отличие от князя Дмитрия [Донского], стесненного удельной системой и повязанного еще московским боярством, самодержец Иван приобретает всю полноту власти». Ивана III «можно рассматривать как государственного деятеля, запрограммировавшего политическое развитие России на многие столетия». Первый государь всея Руси «понимал огромную важность идущих из старины традиций общинного самоуправления, и потому закон детально содействовал укреплению земских начал общественной жизни»[38]. «Из глубины веков Иван III подает нам пример гибкого взаимодействия централизованной... власти и местного самоуправления. Собранная государем сильная центральная власть, опирающаяся на самодеятельные местные союзы, составляет своеобразие русской истории. Ослабление того или /С.21/ другого всегда было чревато неустройством и потрясениями, конечным распадом страны»[39].
Увидев в Иване III «выдающегося созидателя и устроителя России, разрешившего насущные проблемы, вставшие перед страной, и давшего ход ее дальнейшему развитию»[40], И.Я. Фроянов отдал справедливую дань памяти одному из величайших деятелей нашей истории. Но еще важнее, что он сумел в этом очерке впервые определить одну из основных особенностей российской государственности, сочетание сильной центральной власти и местного самоуправления. Именно это сочетание только и может обеспечить жизнеспособность огромной многоэтничной страны. Земско-самодержавный строй, сложившийся при Иване III, — вот что пришло на смену ушедшему в прошлое княжеско-вечевому строю.
И.Я. Фроянов создал целостную концепцию русской государственности, построив ее не только на социально-экономическом и социально-политическом, но и, что особенно важно, на нравственном фундаменте. В этом его коренное отличие и от большинства предреволюционных историков, и от историков советского периода. Всякая концепция, то есть всякое объяснение исторических явлений, по необходимости ограничена и не может адекватно охватить все бесконечное многообразие реального исторического мира. Ограничена и концепция И.Я. Фроянова, но у нее есть бесспорные преимущества — она стремится проникнуть в самую суть, в духовную основу государственности. И в общих чертах делает это успешно.
К числу достоинств и особенностей научного творчества И.Я. Фроянова следует отнести и необычайно широкий для современного исследователя диапазон изысканий, с точки зрения как объекта исследования, так и временных и территориальных рамок. Помимо уже указанных выше работ, перу его принадлежат труды по истории крестьянских переходов, проблеме черносошного землевладения, столыпинским реформам, революционного движения, событиям 1980-90-х гг. и др. Хорошо владея материалом по всемирной истории, И.Я. Фроянов всегда стремится к широким обобщениям и сравнительно-историческому анализу. В то же время он, как никто другой, умеет извлечь максимум информации из источника, мастерски вписать ее в контекст исторических процессов, окунуть читателя в колорит и своеобразие изучаемой эпохи.
* * *
В нашей науке, несмотря на солидную традицию делить историографию на «дворянскую», «буржуазную» и т.п., еще не вполне осмыслено влияние социальной среды, в которой рос и формировался будущий историк, на его научные интересы и взгляды. Хотя подобные попытки и предпринимались. Например, М.М. Богословский, в свое время объясняя феномен двух великих русских историков, писал: «Ключевский происходил /С.22/ из той общественной среды, в которой более, чем в какой-либо другой, сохраняется чувство привязанности и любви к старине, из которой вышел С.М. Соловьев, из которой в древности выходили наши летописцы»[41].
Игорь Яковлевич Фроянов вышел из другой «общественной среды». Среды, генная память которой передавала из поколения в поколение культ главных добродетелей и ценностей: свободы, личного достоинства, защиты Отечества и православной веры. Эти врожденные, изначальные для казака ценности, помноженные на отчаянную храбрость и изрядную долю авантюризма, в лучшем смысле этого слова, толкали его на безрассудные, казалось, обреченные на неудачу, поступки. Окруженные многочисленными врагами, долгое время оторванные от исторического национального ядра, казаки не только выжили, но и расширили пределы Русского государства, пробились сквозь природные и неприятельские заслоны в неизведанные дали и освоили их. Казак по природе — боец и первооткрыватель. Все эти ценности и качества отличают Игоря Яковлевича. Он — патриот Отечества, носитель православных ценностей, боец, для которого свобода — превыше всего. Может быть, не случайно, никто до него не уделял такого внимания свободным мужам домонгольской Руси. Тем мужам, которые первыми приняли всеуничтожающий удар полчищ Батыя, и потомки которых, не желая подставлять шею под ярмо развивавшегося крепостничества и усиливавшегося государственного гнета, уходили в вольные степи, завоевывая и осваивая их для того же государства Российского.
Как бы там ни было, но главными первопроходцами и открывателями неизведанных земель на Руси были свободные люди, наследники древнерусских вольностей — представители казачества и черносошного Севера. Эти русские «Колумбы», тихо и скромно, не считая себя героями, а просто «делая свое дело» либо удовлетворяя извечную тягу русской души к «просторам», уже к середине XVII в. вышли к Тихому океану. Это качество первооткрывателя — самая яркая черта научного творчества И.Я. Фроянова.
Можно быть очень квалифицированным историком, тонким источниковедом, хорошо знающим не только материал по теме, но и по периоду в целом, разбираться в зарубежной литературе и источниках и т.д., и т.п. Опираясь на такие навыки можно писать очень хорошие, высокопрофессиональные работы. Но... Этого недостаточно, чтобы составить веху в истории исторической науки. Здесь нужны и другие качества: умение выбрать значимую тему и ракурс ее изучения и, может быть, самое главное— смелость и особая интуиция. В настоящее время, например, можно часто услышать на разных научных форумах, прочесть в публикациях, что, дескать, феодализма (равно как и классов и классовой борьбы) в Древней Руси не было. Более того, для многих авторов таких заявлений это «очевидно». «Очевидно» так же, как еще совсем недавно «очевидным» было обратное: «Древнерусское общество являлось феодальным, а Русская /С.23/ Правда была кодексом развитого феодального права». В чем причина таких пассажей? С одной стороны, в отсутствии должной смелости, позволявшей пойти наперекор официальной научной доктрине. А с другой — типичный научный консерватизм, не позволявший вырваться за четко обозначенный круг проблем и решений. Вспоминается известный исторический анекдот о Колумбе, которого другие капитаны, после того как уже была открыта Америка, подначивали: «Подумаешь! Просто поплыл на Запад, и мы бы так смогли». В ответ Колумб предложил критикам установить на столе вареное яйцо в вертикальном положении. Все усилия бравых кепов закончились безрезультатно. «Это невозможно» — сказали они Колумбу. Первооткрыватель взял яйцо, ударил его о стол, и оно встало в вертикальном положении. «Что же ты сразу не сказал, что его можно ударять», — возмутились критики. «Если бы я вам сказал, как открыть Америку, вы бы ее, конечно, открыли», — ответил Колумб.
Вопрос о достоверности этого исторического анекдота для нас не важен. Важна та извечная проблема в истории человечества, которая поднята в нем. Думается, что собеседниками Колумба были неплохие, даже очень хорошие капитаны, намотавшие не одну милю волн за кормой и выдержавшие не один десяток штормов, жарких схваток и т.п. Но для того чтобы стать первооткрывателем континента, этого было мало. Не хватало, казалось бы, банальной вещи. Но любая банальная вещь становится таковой, когда кто-то обратит на нее внимание.
В науке тоже есть очень хорошие «капитаны», но «Колумбами» становятся лишь особо отмеченные судьбой. Игорь Яковлевич принадлежит к небольшому кругу «Колумбов» исторической науки. Найдется немало более квалифицированных и опытных «капитанов», которые могут лучше «швартоваться» и «отдавать якоря», «ориентироваться в океане», «ловить ветер в паруса», «идти на абордаж», «подбирать команду» и «управлять ею». Все это так. Однако «Америка», почему-то, открывалась именно «Колумбу».

[1] Греков Б.Д. Киевская Русь. М.; Л., 1953. С. 125-126, 450, 519, 525, 528-529 и др.
[2] К историографическим предпосылкам концепции следует отнести: 1) идеи дореволюционных исследователей о верховной ("княжеской" (Б.Н. Чичерин, А.Б. Лакиер), "государственной" (П.А. Соколовский), "корпоративно-дружинной" (Н.П. Ламбин)) собственности на землю; 2) наработки советских историков С.В. Юшкова, В.И. Довженка и М. Ю. Брайчевского о князе - верховном собственнике и дани-ренте; 3) положения Н.М. Дружинина, опиравшегося на теоретические разработки В.И. Ленина, о "государственном феодализме" (правда, применительно к гораздо более позднему историческому периоду). - См.: Пузанов В.В. Княжеское и государственное хозяйство на Руси Х-ХII вв. в отечественной историографии XVIII - начала XX в. Ижевск, 1995. С. 7-70.
[3] Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М.; Л., 1946. С. 81.
[4] Греков Б.Д. Киевская Русь. С. 73.
[5] В советской историографии доминировала точка зрения, что эпоха развитого феодализма на Руси наступает уже в XI в.
[6] И.Я. Фроянов, в отличие от других исследователей древнерусского общества, основное внимание уделил не феодальным, а дофеодальным институтам и отношениям. Именно такая постановка вопроса во многом способствовала выходу из замкнутого круга "тотальной феодализации", позволила объективно оценить место и роль различных укладов в Древней Руси.
[7] Фроянов И.Я. О рабстве в Киевской Руси, Он же Крестьяне-данники на Руси X-XII вв., Он же. Смерды в Киевской Руси // Вестник Ленингр ун-та 1966 № 2 Вып 1. С 62-73, Он же. Закупы "Пространной Правды" // Проблемы отечественной и всеобщей истории: Сб. ст. к 150-летию Ленинградского университета. Л., 1969 С 50-58, Он же. Данники на Руси Х-ХП вв. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г. М.,1970. С. 33-41 и др.
[8] Опубликована в 1999 г. - См : Фроянов И.Я. Киевская Русь Главные черты социально-экономического строя СПб., 1999.
[9] Там же С 129.
[10] Такая осторожность понятна. Ведь напрашивавшиеся выводы не укладывались в разработанные методологические схемы. Поэтому, с одной стороны, следовало продумать методологическое обоснование, а с другой - не дать оппонентам в руки "оружие", которое для автора новой концепции могло стать смертоносным. Не случайно оппоненты буквально провоцировали И.Я. Фроянова на этот шаг, заявляя, что он "формационно не определяет древнерусское общество". Эти замечания в тех условиях буквально означали: "Не придерживается формационной-марксистской теории".
[11] Там же. С. 293-294.
[12] Показательно, что, доказывая ведущее положение свободной общины в Древней Руси, И.Я. Фроянов указывал на корреляцию его выводов с данными, полученными исследователями при изучении черной волости XV - начала XVI в. В частности, он ссылался на работы Ю. Г Алексеева, в которых тот показал жизнеспособность черной волости и дофеодальный характер собственности свободных общинников (См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально-экономического строя. С. 294).
[13] Нетрудно заметить, что положения И. Я. Фроянова о "многоукладности" в Древней Руси перекликались с выводами разгромленного "нового направления" о "многоукладности" в России начала XX в.
[14] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории.
[15] Последний аспект И.Я. Фроянов назвал особо для него притягательным (см.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 5).
[16] Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 150-215.
[17] Там же. С. 216-243.
[18] Там же. С. 236 и др.
[19] Под оставшимся "за пределами нашей историографии" подразумевались так называемые "буржуазные" концепции исторического процесса, в приверженности к которым и обвинялся И. Я. Фроянов.
[20] Пашуто В.Т. По поводу книги И. Я. Фроянова "Киевская Русь. Очерки социально-политической истории" // Вопросы истории. 1982. № 9. С. 176.
[21] Курбатов Г.Л., Фролов Э.Д., Фроянов И.Я. Христианство. Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988.
[22] К сходным выводам пришли Э.Д. Фролов и Г.Л. Курбатов, рассматривая процессы распространения христианства в античном мире и в Византии. Написанные ими соответствующие разделы, безусловно, явились важной теоретической и методологической базой, позволяющей И.Я. Фроянову более убедительно обосновать свое видение проблемы христианизации Руси.
[23] Курбатов Г.Л., Фролов Э.Д., Фроянов И.Я. Указ. соч.
[24] Фроянов И.Я. Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 252, 265-267 и др.
[25] Фроянов И.Я. К истории зарождения русского государства // Из истории Византии и византиноведения. Л., 1991. С. 61-93.
[26] Там же. С. 93 и др.
[27] Фроянов И.Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IХ - начала ХIII столетия. СПб., 1992; Он же. Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995; Он же. Рабство и данничество у восточных славян. СПб., 1996.
[28] Фроянов И.Я. О возникновении монархии в России // Дом Романовых в истории России / Отв. ред. И. Я. Фроянов. СПб., 1995. С. 31.
[29] Там же. С. 31-32.
[30] Там же. С. 36-39.
[31] Там же. С. 46, примеч. 120.
[32] Там же. С. 39-40.
[33] Там же. С. 20.
[34] Написан для участия во всесоюзной дискуссии о русском абсолютизме, которая проходила в 1968-1969 гг. на страницах журнала "История СССР".
[35] Фроянов И.Я. Начала Русской истории. Избранное. М., 2001. С. 911.
[36] Там же. С. 919.
[37] Там же. С. 918.
[38] Фроянов И.Я. Иван III и русская государственность // Фроянов И.Я. Начала Русской истории. С. 922-923.
[39] Там же. С. 924.
[40] Там же. С. 922, 926.
[41] Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия (Научное наследие) / Отв. ред. А. И. Клибанов. М., 1987. С. 23.

В начало страницы